Неточные совпадения
— Вот и вы, интеллигенты, отщепенцы, тоже от
страха в политику бросаетесь. Будто народ спасать хотите, а — что народ? Народ вам — очень дальний родственник, он вас, маленьких, и не видит. И как вы его ни спасайте, а на атеизме обязательно срежетесь. Народничество должно быть
религиозным. Земля — землей, землю он и сам отвоюет, но, кроме того, он хочет чуда на земле, взыскует пресветлого града Сиона…
Образовался даже эстетический культ
религиозных ужасов и
страхов, как верный признак мистической настроенности.
К религии он относился так же отрицательно, как и к существующему экономическому устройству. Поняв нелепость веры, в которой он вырос, и с усилием и сначала
страхом, а потом с восторгом освободившись от нее, он, как бы в возмездие за тот обман, в котором держали его и его предков, не уставал ядовито и озлобленно смеяться над попами и над
религиозными догматами.
Итак, в
религиозном переживании дано — и в этом есть самое его существо — непосредственное касание мирам иным, ощущение высшей, божественной реальности, дано чувство Бога, притом не вообще, in abstracto, но именно для данного человека; человек в себе и чрез себя обретает новый мир, пред которым трепещет от
страха, радости, любви, стыда, покаяния.
Носители прежней власти, теряя веру в церковную для нее опору и живое чувство
религиозной связи с подданными, все больше становились представителями вполне светского абсолютизма, борющегося с подданными за свою власть под предлогом защиты своих священных прав: священная империя, накануне своего падения, вырождается в полицейское государство, пораженное
страхом за свое существование.
Отец мой вышел из комнаты и через минуту возвратился; он принес маленький образ, надел мне на шею и сказал, что им благословил его отец, умирая. Я был тронут, этот
религиозный подарок показал мне меру
страха и потрясения в душе старика. Я стал на колени, когда он надевал его; он поднял меня, обнял и благословил.
Каждый год отец мой приказывал мне говеть. Я побаивался исповеди, и вообще церковная mise en scene [постановка (фр.).] поражала меня и пугала; с истинным
страхом подходил я к причастию; но
религиозным чувством я этого не назову, это был тот
страх, который наводит все непонятное, таинственное, особенно когда ему придают серьезную торжественность; так действует ворожба, заговаривание. Разговевшись после заутрени на святой неделе и объевшись красных яиц, пасхи и кулича, я целый год больше не думал о религии.
Но в этих
страхах и ограничениях нет ничего
религиозного.
Отец был человек глубоко
религиозный, но совершенно не суеверный, и его трезвые, иногда юмористические объяснения страшных рассказов в значительной степени рассеивали наши кошмары и
страхи. Но на этот раз во время рассказа о сыне и жуке каждое слово Скальского, проникнутое глубоким убеждением, падало в мое сознание. И мне казалось, что кто-то бьется и стучит за стеклом нашего окна…
Вообще, очень
религиозный, отец совсем не был суеверен. Бог все видит, все знает, все устроил. На земле действуют его ясные и твердые законы. Глупо не верить в бога и глупо верить в сны, в нечистую силу, во всякие
страхи.
Страх есть основа греховной жизни, и он проникает в самые высшие духовные сферы, он заражает собой
религиозную и нравственную жизнь.
Киркегардт говорит, что
страх, который он считает очень важным
религиозным феноменом, связан с пробуждением духа.
Но
страх проникает в самые
религиозные верования и искажает их.
В происхождении
религиозных верований
страх имел свое место.
Мотив
страха нередко играл определяющую роль в
религиозных верованиях, миросозерцаниях, социальных институтах, обычаях и бытовых устроениях.
Мистики всегда возвышались над
религиозным утилитаризмом и эвдемонизмом, который проникнут уже вульгаризированной идеей ада, и мотивы
страха перед адом и гибелью и жажда спасения и блаженства — совсем не мистические мотивы.
И потому
страх перед Богом или богами проникает
религиозные верования.
Религиозные верования и освобождают от
страха, и создают неисчислимое количество новых
страхов, ибо они стоят под знаком греха.
Но и
страх, принявший
религиозный и нравственный характер, никогда не есть движение вверх, в высоту, к Богу, а всегда есть прикованность к низинам, к обыденности.
Самая высокая форма
страха,
страх вечных адских мук,
страх религиозный, очень неблагоприятна для познания, для чистого предметного созерцания, для видения соотношения реальностей в мире.
Религиозная вера по смыслу своему обращает греховного человека, растерзанного миром, к раскрытию реальности и освобождает от фантазмов, порожденных
страхами мира.
Социальная обыденность, порожденная грехом, пытается превратить категорию
страха в одну из основных категорий
религиозной и нравственной жизни.
Между тем как социальная обыденность, овладевающая и
религиозной жизнью человека, хочет нравственно управлять человеком через аффект
страха, хотя в смягченной и умеренной форме.
Все, что делает человек из
страха ада, а не из любви к Богу и к совершенной жизни, лишено всякого
религиозного значения, хотя в прошлом этот мотив был наиболее использован для
религиозной жизни.
Страх ада, которым пытаются подогреть
религиозную жизнь, есть частичное переживание самого ада, есть вхождение в мгновение, в котором раскрывается ад.
И в истории
религиозного сознания, вплоть до сознания христианского, животный и болезненно-патологический
страх всегда примешивается к
страху духовному, который я называю ужасом, и искажает чистоту
религиозной веры.
Киркегардт видит в страхе-ужасе основной
религиозный феномен и признак значительности внутренней жизни Библия говорит, что начало премудрости —
страх Божий.
Человеческая жизнь искалечена выдуманными, преувеличенными, экзальтированными страстями,
религиозными, национальными, социальными и унизительными
страхами.
Страх смерти, около которой Павел был весьма недалеко, развил снова в нем
религиозное чувство. Он беспрестанно, лежа на постели, молился и читал евангелие. Полковника это радовало.
[ «Бодлер, Барбе д’Оревили, Гелло, Блуа, Гюисманс — у них обидная черта: неприятие жизни и даже ненависть к ней — презрение, стыдливость,
страх, пренебрежение и все их оттенки — нечто вроде
религиозной озлобленности против жизни.
Сущность всякого
религиозного учения — не в желании символического выражения сил природы, не в
страхе перед ними, не в потребности к чудесному и не во внешних формах ее проявления, как это думают люди науки. Сущность религии в свойстве людей пророчески предвидеть и указывать тот путь жизни, по которому должно идти человечество, в ином, чем прежнее, определении смысла жизни, из которого вытекает и иная, чем прежняя, вся будущая деятельность человечества.
Среди разработанности
религиозных правил еврейства, где, по словам Исаии, было правило на правиле, и среди римского, выработанного до великой степени совершенства, законодательства явилось учение, отрицавшее не только всякие божества, — всякий
страх перед ними, всякие гадания и веру в них, — но и всякие человеческие учреждения и всякую необходимость в них.
Вокруг его коляски выла от боли,
страха и озлобления стиснутая со всех сторон обезумевшая толпа… У Боброва что-то стукнуло в висках. На мгновение ему показалось, что это едет вовсе не Квашнин, а какое-то окровавленное, уродливое и грозное божество, вроде тех идолов восточных культов, под колесницы которых бросаются во время
религиозных шествий опьяневшие от экстаза фанатики. И он задрожал от бессильного бешенства.
Еще Эпикур выводил
религиозные верования из
страха, не понимая того, что
страх есть более глубокое явление, чем он думал.
Дуня шла нынче на исповедь впервые. Со
страхом и трепетом прислушивалась она к речам Сони Кузьменко, самой набожной и
религиозной девочки из всего младшего отделения приюта.
Княгиня не только не боялась свободомыслия в делах веры и совести, но даже любила откровенную духовную беседу с умными людьми и рассуждала смело. Владея чуткостью
религиозного смысла, она имела истинное дерзновение веры и смотрела на противоречия ей без всякого
страха. Она как будто даже считала их полезными.
Так было и в этот день, но едва Таня Покровская, особенно
религиозная и богобоязненная девочка, окончила трогательную повесть о слепом Товии, как вдруг из корзины, плотно прикрытой зеленым платком, раздалось продолжительное карканье. Весь класс замер от
страха. Дежурившая в этот день в классе m-lle Арно вскочила со своего места, как ужаленная, не зная, что предпринять, за что схватиться. Батюшка, недоумевая, оглядывал весь класс своими добрыми, близорукими глазами…
И противоречие это, становясь всё более и более очевидным, сделало наконец то, что люди перестали верить в церковную веру, а в большинстве своем продолжали, по преданию, ради приличия, отчасти и
страха перед властью, держаться внешних форм церковной веры, одинаково, как католической, православной, так и протестантской, не признавая уже ее внутреннего
религиозного значения.